Ода заезженной пластинке

Женсовет дети tata 27.06.2008 13:30
Просмотр списком

Мне было 12 лет, папа взял меня с собой в консерваторию. Шел конкурс имени Чайковского, и было решено, что мы ходим "на скрипачей" — с первого по третий тур, как проклятые, никого не пропуская.

Ода заезженной пластинке

Стояла жара, цвела сирень. Вокруг желтого облупленного здания Консерватории толпился народ. По радио передавали результаты. Это было советское время, и конкурс Чайковского был государственным делом. Радио чуть ли не каждый час передавало сводки. Мы пошли на первый тур. Это было ужасно. Какие-то беспомощные японцы перепиливали инструмент 24-мя каприсами, звук был ужасный, на третьем ярусе, где мы сидели, нечем было дышать.
Галочками мы отмечали в программке тех, на кого мы пойдем во втором и третьем туре. Таких было немного, но их было слышно сразу. Звук был другой — ну, вы понимаете. Другой.

Я никогда не училась музыке, но она всегда звучала в доме. Кто-то ставил пластинку — иногда дореволюционную, с собакой и граммофоном на картинке, и она играла-скрипела себе. Как-то совершенно между делом я услышала разные фамилии и своим немузыкальным ухом определила, что вот этот вот резкий, драматичный Коган моим 12-ти годам ближе, чем, скажем, лиричный Ойстрах.

В один прекрасный день я пришла из школы домой, включила радио и поставила суп на плиту. По радио, как обычно в это время, шла передача "В рабочий полдень". Как обычно, я ее слушала — фоном, под супчик.
И вдруг по просьбе трудящихся радио заиграло Двойной концерт Баха. Я так и села с раскрытым ртом, пораженная этой немыслимой, этой сладчайшей гармонией. Я закрыла глаза. Двойной концерт — это редкость: солируют две скрипки, ведут, плетут свои волшебные нити, переплетают, отступают, наступают... а у меня есть такое свойство: я эти мелодии, закрыв глаза, вижу, и это добавляет эффекта.

Отыграли, и я побежала в большую комнату. Там у нас лежали пластинки. Я выгребла их из шкафа и нашла старенький Двойной концерт. Конечно, я слышала его много раз, но как-то пропускала мимо ушей. Я поставила его на проигрыватель и прокрутила раз пятьдесят. С того дня я заболела музыкой. Мне было уже много лет, и учиться было поздно. Однако я этой мысли не оставляла (хотя ни с кем ею не делилась). Все мне грезилось, как заливает свет дощатые, потертые полы консерватории, как поднимается навстречу мне, дебютантке, оркестр во фраках и как звучит под моими пальцами ликующее "пам-пам-пам-пам" — начало Первого фортепьянного концерта Чайковского, который победители конкурса пианистов играют в ознаменование своей победы. Но мне 15 лет, какое "пам-пам-пам-пам"? Поздно. Только слушать, только подпевать, только отбивать ладони.

Одним словом, в эти жаркие летние дни мы с папой ходили на конкурс, и даже мое немузыкальное ухо отметило двух новичков, совсем юных Стадлера и Муллову.

В доме у нас на шкафу много лет в своем черном изящном футляре лежала хорошая немецкая скрипка. О ней не говорили. Когда-то папа учился музыке, а потом "переиграл" руку — это такая профессиональная болезнь бывает у музыкантов, и скрипка легла на шкаф. Очень редко можно было ее достать, приложить к подбородку, услышать запах канифоли, кусочек которой лежал тут же, в обшитом изнутри бархатом футляре, провести пальцем по обвисшему конскому волосу смычка, по струнам, можно было подтянуть их, понюхать и помять подушечку красного бархата, которую подкладывают к щеке. Скрипка была волшебная, это было ясно. Этот скрипичный запах, эти блики, потертые деки, эта единственная в своем роде старая, средневековая, барочная форма — нет других таких предметов в нашем мире фабричной мебели и простого быта.

Потом, конечно, я начала издалека и платонически влюбляться в скрипачей. Я и сейчас их люблю. По мне так, нет ничего лучше ястребиного лица Иегуди Менухина, сведенных бровей, руки, смычка, пластрона, ослепительного звука... а вот он уже старый, и вы только посмотрите, как вылеплен его лоб, как обтягивает кожа его прекрасное старое лицо, взгляните на его руки, услышьте звук его скрипки — она стала такая безнадежная, такая всепрощающая. А Яша Хейфец, с его тяжелым бунинским взглядом, с его подглазьями, с его мрачнейшей "Чаконой", после которой жить не хочется.

Наши — Муллова и Стадлер — вместе взяли тогда первую премию. Это было... вы смотрите футбол? Вы болеете за нашу сборную? Вот примерно то же самое. Только это были не просто наши — это были наши с папой "наши", мы вели их, родимых, с первого тура, со своего третьего яруса.
В консерваторию я не хожу, музыку слушаю на дисках, и папа тоже. Нет, вру: по вечерам я залезаю на Youtube, где нахожу их, моих голубчиков, во всем великолепии. Вот он, Иегуди, молодой и прекрасный, а также старый и прекрасный еще более, вот он Яша, вот они — Леонид, Абрам, Давид и Ицхак, а с ними Иоганн Себастьян, Никколо и Петр Ильич, Вольфганг Амадей и иже с ними, а еще дорогой мой Крейслер, чей простенький вальсок "Муки любви" седой, как лунь, Менухин сделал как давнее, светлое воспоминание о такой страсти, от которой остались рубцы и выжженная земля.

Ну что же — спасибо за это скрипке, пластинкам и передаче "В рабочий полдень", спасибо за такое счастье.
Забыла сказать: в Youtube я сижу вместе с дочкой, и она тоже смеется, когда в конце паганиниевского Первого концерта Менухин, хулиганя, выдает несколько совершенно джазовых нот.

7342
facebook
Нажмите «Нравится»,
чтобы читать Relax.ru в Facebook
 Top